Справили... Варвара Андреевна Карбовская Справили крестины! Лошади в разгоне, машина в речке, электрик никак не очнется… Варвара Карбовская Справили… Жаркий августовский полдень. В палисаднике, перед домом председателя, цветут розовые мальвы, высокие подсолнечники повернули к солнцу свои круглые почерневшие лица в желтых оборочках лепестков. У раскрытого окна сидит молодая жена председателя, Валентина, и убаюкивает ребенка: – Спи-и, спи-и, о-о-о! О-о-о! Свекровь, примостившись у другого окна за швейной машиной, бойко строчит голубую распашонку. – Все равно, маманя, – шепотом говорит Валентина, – вы хоть и спрыснули Андрюшеньку с уголька, а он беспокоится. – И будет беспокоиться, – отвечает свекровь, не переставая строчить. – Вторую неделю дите некрещеное живет, как же ему не беспокоиться? Нынче мне сон привиделся нехороший: будто лежу, гляжу в потолок, а в глазах у меня тучи черные медведями так и ходют. А один медведь сорвался с потолка и свалился на меня, ни дыхнуть, ни охнуть… Не к добру. – Что ж теперь делать, маманя? Вася ни в какую не соглашается крестить. Говорит: «Я председатель, мне моя политическая совесть не позволяет. Потому что, говорит, за это дело по головке не погладят, скажут, что несознательный, дурной пример подаю». – Уж больно все сознательные стали, – говорит свекровь и перекусывает нитку. Голубая крестильная рубашка готова, осталось пришить завязочки. – А ты, милая, не с того конца за дело берешься. Он днем верховодит, а ты его ночью уговаривай. Бабье дело – темная ночь. Уж на что его отец-покойник крут был, царство небесное, днем изругается, и всяко бывало. А ночью – «Любушка да Любушка». И Василий такой же… Валентина прерывисто вздыхает. – Любит он меня, конечно. Ну, только я не могу против его совести идти. – Да нешто он сам крестить повезет? – сердится свекровь. – Правила такого нету. Родители дома остаются, на то крестные отец и мать есть. В отцы Михей, шорник, давно набивается. Возьмем подводу, будто в поликлинику на консультацию в Звягино поедем, там и окрестим. И Макаровы свою девку повезут. Девке второй месяц пошел, а она, как котенок, прости господи, некрещеная. – У Макаровых девочка тихонькая, – вздыхает Валентина. – Чисто немая! А не окрестят – и вовсе немая будет. Ребенок кричать должен. – Свекровь уже позабыла, что только вчера спрыскивала внука с уголька, чтоб не кричал. Ночью она сидит у себя на кровати и, выпростав ухо из-под косынки, прижимается им к оклеенной обоями перегородке. Невестка с сыном говорят вполголоса, но все же кое-что слышно. – Чтоб я в этом деле не участвовал, – приглушенно гудит Василий. – Да накажи, чтоб макали поаккуратней, еще захлебнется у них, у чертей. «Не может без черного слова, как отец-покойник», – думает старуха, сплевывает через плечо и крестит перегородку, за которой находится ее сын. – Маманя крестной будет, она уследит, – говорит Валентина. – Васенька, а батюшку пригласить на обед или нет? – Какого еще батюшку? – басит Василий. – Вы уж из меня совсем дурака делаете. Каких-то батюшков приглашать… – К этому он присовокупляет несколько слов, которые заставляют его мать снова плевать и креститься. – Пообедает дома за наши денежки. – Ну, коли так, ладно, – соглашается Валентина. – А справить все равно надо. Нельзя, чтобы крестины не справлять. Василий некоторое время молчит. За перегородку проникает махорочный крепкий дух. – Справить можно, – наконец говорит он. – В этом никакого дурману нет. Празднование по случаю рождения ребенка – явление допустимое. Я в Подлипки позвоню, чтобы брат Иван приехал с семейством. – В Тепловку позвони, чтобы Даша с мужем приехала. А не то машину за ними пошли. – Машины на уборке. – Уж ради такого случая! У них тоже девочка махонькая, грудная. Надо, Вася, по-родственному. – Ну-ну, там видно будет… – размягченным голосом соглашается Василий. «Умеет, – шепчет за перегородкой старуха. – К ихнему брату днем на кривой козе не подъедешь, а ночью хоть веревки вей». Утром у палисадника останавливается телега, на ней сено, накрытое брезентом. На козлах шорник Михей в новом пиджаке. Старуха бережно выносит сверток – стеганое шелковое одеяло в кружевах пододеяльника. В свертке драгоценная ноша – внучонок. Мимо идут женщины с подойниками: – Ай крестить, тетя Люба? – В поликлинику, на консультацию. Женщины пересмеиваются. – К Макаровым не забудьте заехать, они в ту же поликлинику собирались. …Вечер. Из раскрытых окон в палисадник и на всю улицу несутся развеселые голоса, смех, нестройное пение. – «Ка-акой ты бы-ыл…» – заводит нестерпимо высокий женский голос. – «Та-акой оста-алси-и-и…» – подхватывают вперебой мужские и женские голоса. – У председателя, гуляют, – говорят девчата, возвращаясь с поля. – Крестины, – поясняет женщина с ведрами. Она нарочно опустила на землю свои ведра у калитки, будто отдыхает. – Уж нажарено, напарено всего! В район Мишку гоняли за пивом. В сельпо водка есть, а пива нету, вот Мишка и ездил. При упоминании о Мишке-шофере одна из девушек обижается: – Нечего Михаила виноватить! Он не соглашался за пивом ехать, а председатель ему что сказал? Говорит: «Раз тебе задание дано, исполняй и не умничай, а то, говорит, выгоню тебя из шоферов к чертям свинячьим!..» На каждом шагу у него то боги, то черти, оттого и работа через пень-колоду идет – ни тебе толкового разговора, ни плана, как у людей. – Правильно, – соглашается другая девушка. – Мы с одной машиной весь день промаялись. А ведь уборка! Душа болит. – И, покосившись на раскрытые окна, выкрикивает звонкой скороговоркой: Пропадай урожай, все на свете пропадай! Председатель крестит сына: его, девки, не замай! – Озорница! Василий Спиридоныч услышит, он тебе припомнит, как про него частушки складывать, – опасливо шепчет женщина и подхватывает свои ведра. – Испугались мы твоего Василия Спиридоныча! Все равно на чистую воду выведем! – шумят девушки. Но частушку в доме у председателя никто не слыхал. Там идет гульба. – Первенький! – кричит захмелевшая свекровь. – Весь в нашу породу! – С меня спечатан в точности, – соглашается Василий. – Копия. Гости бурно одобряют, пьют и за молодых родителей и за новорожденного. А «копия» лежит поперек широкой постели и сучит ножонками. Рядом, также поперек, уложены Дашина месячная девочка и еще двое ребятишек. Они то поднимают крик, и тогда матери бегут к ним и кормят или меняют пеленки, то смирно лежат и чмокают засунутыми в рот резиновыми сосками. – Растет поколенье! Выпьем за Андрея свет-Васильича, быть ему тоже председателем! – шумят гости. Валентина не пьет. Объясняет подробно: – Мне врач сказал, когда кормишь, нельзя допускать внутрь алкогольные напитки. – А ты плюнь на врача! Он небось сам допускает внутрь. Как это так, нельзя? – За здоровье, Валюша, можно и даже пользительно, – настаивает подгулявшая свекровь. – Если хоть каплю оставишь, эта капля на ножки или на спинку ему падет и начнет он расти вбок. У Герасимовых мать этак же не выпила до донышка – и вырос Яшка горбатым. – Он у ней с крыльца упал, – говорит кто-то из гостей. – Господи! Да Васенька у меня откеда только не падал, а вырос, слава богу, не горбатый, не конопатый – и вот председатель! – Да, уж теперь ниоткуда не упаду, а упаду, так встану! – бахвалится Василий. Валентина под одобрительные возгласы выпивает стопку водки с пивом до дна, до капли, кашляет, трясет головой. Сразу захмелев, опускается на скамью рядом с мужем и кладет голову к нему на плечо. – Уж так-то живем, душа в душеньку, – умиляется свекровь. – И родню не забываем, обижаться никто не может: и Дашеньку с мужем из Тепловки привезли на своей машине и за Ваней в Подлипки заехали… – Мне чтоб в ночь выехать, чтоб к утру дома быть, – заплетающимся языком бормочет Дашин муж. – Сказано будешь – и будешь! – хлопает ладонью по столу Василий. – Что я, не хозяин своему слову? Или своим машинам я не хозяин? Заводят патефон: «О голубка моя…» Кто-то из гостей подымает с подоконника тяжелую голову. – «Г-г-голубку» заведитя! – Только что. – Ешшо! Не расчувствовал… «О голубка моя!..» Внезапно гаснет свет. В темноте начинается возня, падает посуда. – Где электрик-то наш? – Где! В палисаднике, носом в грядку. Он заместо себя ребят оставил, они чего-нибудь там и натворили. – Ладно, завтра разберемся. Ребята – специалисты, они много не напортят. – У меня свечка от заутрени сбереглась, – хвалится свекровь и вставляет желтую свечу в горлышко пивной бутылки. Гости – которые расходятся, которые разъезжаются. Хозяева остаются одни. Свеча догорела. Плачет ребенок. – Андрюшенька, Андрюшенька, о-о-о! – сонно уговаривает Валентина, укладывая ребенка в люльку. – Не хуже, чем у людей, слава богу, – бормочет свекровь у себя за перегородкой. Василий уже храпит густым, богатырским храпом. Ему вторит электрик с грядки, что под окном. Просыпаются они внезапно на рассвете от отчаянного женского крика: – Не он! Валентина стоит над люлькой вся в слезах. В горницу вбегает свекровь в сбившейся на ухо косынке. Василий протирает припухшие глаза, спрыгивает с кровати. – Кто не он? Чего ты? – Ребеночек! – всхлипывает Валентина. Василий наклоняется над люлькой. – Бредишь, что ли, ай перепила? Андрейка, сынок, родная мать не признала… – Да какой он сынок? – вскрикивает Валентина. – Ты глянь, сынок или что? – Она разворачивает пеленки. – Н-да… – оторопело произносит Василий. – Теперь и я вижу, это девка. Как же так? За одну ночь… – Обменили! – догадывается свекровь. – Батюшки, ребеночка обменили! От, пьяные ироды, свово от чужого не отличили! Девку с малым перепутали… Старуха ругается, Валентина плачет, Василий чешет в затылке. – Ну, не реви, не реви, – обращается он к жене. – Какое дело, подумаешь, не чужие взяли, свои. Либо Дашка, либо Ванькина жена подхватила. – На машине ночью, с пьяными, кровиночка моя! – заливается Валентина. – Василь Спиридоныч, а Василь Спиридоныч! – раздается чей-то голос с улицы. – Наша полуторка, люди сказывают, ночью в речке завязла. – Ай! – вскрикивает Валентина и валится на кровать. – Трактор давай! – гремит председатель и без фуражки опрометью выбегает из дому. Пока возятся с трактором, председатель останавливает посреди улицы воз со снопами, трясущимися руками выпрягает старую кобылу и, взвалившись на него без седла, скачет к месту происшествия, за восемь километров. …Машина завязла посреди речки. Там мелко, но сидит она в песке крепко. На берегу, под кустиком, все Дашино семейство. Василий Спиридоныч на рысях въезжает в воду, подымая брызги. Ему не до машины. – Андрейка жив ли? – Какой еще Андрейка? – удивляется Даша. – Подсудобил нам шофера черт-те какого пьяного! – ругается Дашин муж. – К утру обещался доставить, а сейчас уж белый день, а я под ракитой! Но Василий Спиридоныч уже не слушает. Куда теперь? В Подлипки к Ивану? А тем временем Андрейка уже дома. Его, проспавшись, принесла жена шорника Михея. Женщины смеются. – Уж до чего он у тебя жадный, – рассказывает Валентине шорникова жена. – Ночью проснулся и вот сосет, вот сосет. Я думаю: что это моя доченька так раскуталась, а рассвело, гляжу – мальчонка. – Вот и хорошо, помог господь разобраться, – истово крестится свекровь. Валентина счастливо улыбается. – А мой-то без памяти! Я только крикнула: «Не он!», а Василий, как шальной, из дома выбег. Небось в Подлипки сейчас скачет. Позвонить бы, чтоб не беспокоился. Уж такой он у меня желанный, такой заботливый. А Василий Спиридоныч действительно скачет в Подлипки, наддавая каблуками в бока старой кобыле и высоко взмахивая локтями. На небо из-за леса наползают грозовые тучи – ни дать, ни взять, медведи из старухиного сна. Пробегает ветер, падают редкие капли. На поле девчата таскают снопы на подводы и на чем свет стоит ругают председателя: – Справили крестины! Лошади в разгоне, машина в речке, электрик никак не очнется… Ну, погоди, допразднуешься, пьяница-креститель! Как будем тебя из председателей гнать, господь не поможет, родимая матушка не замолит!